Диана Берестовская
Диана Берестовская

Я, Диана Сергеевна Берестовская, родилась 26 мая 1934 года в Воронеже. Место моего рождения было связано с некоторыми фактами жизни моих родителей, крымчан. Папа, Сергей Степанович Берестовский, типограф, был командирован  из  Симферополя  в  Воронеж  в  начале  1930-х  годов  по линии «Союзбумсбыта». Там, в Воронеже, а затем в Липецке, семья задержалась до 1940 года, когда возвратилась в Симферополь.

1930-е  годы в Крыму были очень сложными, и мама буквально «перетащила» в Воронеж свою мать и сестер, которые обосновались на новом месте. Поэтому до сих пор в этом городе у меня достаточно много родственников: двоюродные сестры, их дети, внуки... Мы достаточно крепко связаны, несмотря  на всяческие ситуации, время от времени случавшиеся в жизни нашего государства (как то «подарок» Хрущевым Крыма Украине – в это время я училась в ВГУ, развал Союза, наше «украинское» прошлое в 1990-2000 годы и т.д.).

Решение учиться на филологическом факультете появилось у меня еще в школе. Надо сказать, что училась я в необыкновенной школе – симферопольской 1-й средней школе им. К. Ушинского. Ныне это гимназия, сохранившая имя великого русского педагога. Как и мужская казенная гимназия, она основана в 1812 году (недавно отмечали 200-летие). В школьном музее – галерея знаменитых учеников: Айвазовский, Курчатов и т.д. Премьер-министр России Д. Медведев, посетив нашу школу летом 2014 года (после известных событий), назвал эту гимназию – «намоленным местом».

В мое время там работали необыкновенные учителя. Я пришла работать в свою школу в 1960 г., когда моя учительница русского языка и литературы Людмила Владимировна Барсова выходила на пенсию.

Именно она научила нас работать над текстом, благодаря чему мы знали наизусть не только поэзию, но и прозу. А еще Людмила Владимировна устраивала нам «Литературные вечера», когда мы ходили в театры на спектакли по классическим произведениям (не только драматические, но и оперные), которые мы потом бурно обсуждали… Всё это – незабываемо, формировало не только любовь к будущей профессии, но и душу. Впоследствии – и в школе, и в разных высших учебных заведениях – я сама подобных «вечеров» провела множество.

Девочки из моего класса были разной подготовки (мы учились в женской школе, после нашего выпуска раздельная форма обучения была отменена), но костяк класса был очень сильным. В моей компании, к примеру, вообще не принято было плохо учиться. Требовательность учителей была очень высокой. Нас в двух выпускных 10-х классах было 48 человек (после войны были и неполные классы), из них – 12 медалистов (6 золотых, 6 серебряных). Ничего похожего на нынешнее «формирование» медалистов, чуть ли не с начальной школы, в наше время не было. Тогда мы понятия не имели, что «идём на медали». А ведь в каждом классе, начиная с 4-го, сдавали экзамены по всем предметам. Помню, что в 7 классе (тогда обязательной была именно семилетка) было два экзамена по русскому языку – диктант и изложение. В 10-м (выпускном) мы сдавали письменно не только литературное сочинение, но и работу по математике с полнейшим объяснением всех математических действий. А это означало, что одна только грамматическая ошибка (при совершенно правильных математических действиях) могла снизить оценку. И все писали, все решали, получая, конечно, разные оценки, но двенадцать медалей нашего выпуска говорят сами за себя…

До сих пор дружу со своей соученицей Стеллой Козловской (это в школе), а ныне – Стеллой Ивановной Андриевской, кандидатом математических наук, доцентом Бауманского института (тоже, вроде меня, ещё работает, читает сопромат!). Переговариваемся, раньше встречались каждое лето в Крыму…

Моя жизнь в Воронеже в 1951-56 годах, когда я училась на историко- филологическом факультете ВГУ, не всегда была безоблачной, но изменить своей школе я не могла. Да и иной привычки, кроме как учиться на «отлично», у меня  не было. Мои преподаватели в ВГУ способствовали этому. Вдобавок, в Воронежском университете я училась любимым с детства (не хочется говорить – «предметам»,  «дисциплинам») смыслам всей моей последующей профессиональной деятельности.

Каким я нашла Воронеж в 1951 году? Город был разрушен во время войны, так же, как и Севастополь. Моих родственников немцы выгоняли из города, как и в Севастополе (там жила старшая сестра моей мамы). Я не знаю, что сталось сейчас с теми домами (два, по-моему, трёхэтажных корпуса недалеко от вокзала), где мы учились и где были наши общежития – отдельно женское и мужское. Сегодня мои студенты не могут поверить, что в комнате, где я жила на 1-м  курсе, было 18 человек. Настоящая казарма! Я была самая «маленькая»: мне только что исполнилось 17 лет. В комнате, как и в нашей учебной группе, все были старше, некоторые – значительно: пропустили школьные годы во время войны. А, к примеру, Юра Яновский вообще был участником Великой Отечественной войны… Когда мы приехали после каникул на 2-й курс, комнату перегородкой разделили на 2 части: по 9 человек. 

Крайняя справа в третьем ряду – Д. Берестовская
Все эти девушки-филологи жили в одной комнате № 56 общежития № 2 ВГУ. Крайняя справа в третьем ряду – Д. Берестовская. Воронеж, ноябрь 1951.

Удобства: на этаж – 1 туалет, на всё общежитие – 1 кухня на первом этаже. Готовили на керогазах (как покупали керосин – не помню). Душ – 1 раз в неделю, тоже на 1-м этаже. Вокруг здания – развалины…

Когда моей дочери исполнилось два года (1960 г.), я с ней приехала в Воронеж (к моим родственникам и к ее дедушке и бабушке в Рамонь). Развалин уже не было, к вокзалу вела улица Мира. В последний мой приезд (март 2014 г.) я там не была (просто стала менее мобильна), ограничилась посещением бывшего главного корпуса...

Незабываемое 1 сентября 1951 года. Первое занятие в Университете – физкультура. Плавание на реке Воронеж. Температура воздуха 14 градусов, а  воды – и того меньше. Помню, 100 метров «по-собачьи» я тогда всё же проплыла. А потом пришла зима, и надо было сдавать лыжный кросс в СХИ. А я в Крыму и снега-то не видела! И вот теперь, чтобы сдать зачет, надо было пройти на лыжах 3 км. Как мне удалось выполнить это – помню смутно. Преподаватель сказал тогда: «Ладно, что с тебя возьмешь – считай, что сдала». Пробовала посещать конькобежную секцию, но дальше первого занятия дело не пошло…

Поначалу я не знала, что во время учебы нас разделят на две подгруппы – литераторы и лингвисты. Я, конечно, была литератором. Но лекции, как и сейчас, слушали вместе, как и экзамены сдавали одни и те же. Вот только семинары были разные.

Хотя я и не была лингвистом, но хочу отметить, что до сих пор в стране очень высоко ценится именно школа воронежских лингвистов. Помню, кафедрой лингвистики в мои студенческие годы заведовала доцент Валентина Ивановна Собинникова. Когда в 1960 году, будучи школьной учительницей, я начала подрабатывать в Симферопольском госуниверситете (вела практические занятия сначала на кафедре русского языка,  а  уже  потом  –  литературы),  профессор  В.Н. Мигирин, зав. кафедрой, сразу спросил: кто меня учил в Воронеже? Я назвала Собинникову. Для него уже тогда это была лучшая характеристика.

Такими мы были на 1-м курсе. Я, Диана Берестовская, – первая справа в третьем ряду. Вторая слева во втором ряду – староста нашей группы Мила Французова, справа от неё – преподаватель марксизма-ленинизма В.С. Гончаров, рядом – преподаватель языкознания С.И. Челноков, второй справа в этом ряду – наш куратор С.Г. Лазутин. 1951
Такими мы были на 1-м курсе. Я, Диана Берестовская, – первая справа в третьем ряду. Вторая слева во втором ряду – староста нашей группы Мила Французова, справа от неё – преподаватель марксизма-ленинизма В.С. Гончаров, рядом – преподаватель языкознания С.И. Челноков, второй справа в этом ряду – наш куратор С.Г. Лазутин. 1951

Сохранилось фото нашего первого курса. На нем, вместе с ними,  студентами – наш куратор С.Г. Лазутин, читавший  фольклор,  преподаватель  С.И. Челноков, читавший «Введение в языкознание» – благообразный интеллигент с бородой, очень любимый нами… Слушала его наша группа, помню, в 11-й аудитории, на 1-м этаже. Там стояло пианино. Семён Иванович прекрасно играл. И мы нередко, прямо посреди лекции, просили его сесть за инструмент…

Я пришла в ВГУ в последние годы жизни Сталина, была студенткой, когда он умер, а получила диплом уже после ХХ съезда, разоблачившего культ личности… Наш курс прошел через все эти события.

Помню, в первый год учебы у нас был предмет – «Введение в языкознание». Весь он заключался в изучении сталинской брошюры «Марксизм и вопросы языкознания». Думаю, наш добрый бородатый Семён Иванович удовольствием исполнял наши просьбы и садился за инструмент оттого, чтобы найти повод не произносить в очередной раз: «товарищ Сталин сказал…».

А с нашим куратором доцентом Лазутиным был связан один незабываемый для меня эпизод. Наша группа решила коллективно, в полном составе, встречать новый 1952 год. «Стол» готовили сообща. А время было довольно бедное. Решили, что «царицей» застолья должно стать ведро винегрета, который нарезали все девочки группы. Куратор просидел с нами всю новогоднюю ночь (не знаю, было ли указание руководства или его инициатива). 1 января был выходной день – все спали. А 2 января началась сессия. У нас был зачёт по фольклору. Как мы  его сдавали – не знаю, но сдали, помню, все…

Два годы мы изучали латынь, а потом и латинская поэзия с заучиванием наизусть некоторых стихотворений. Преподаватель С.А. Рыкова вполне оправдывала свою фамилию строгостью и требовательностью. Ребята – участники войны (у историков их было несколько) говорили, что не так боялись перед боем, как перед латынью. И вот за свое усердие те, кто два года исправно выполнял задания, получили долгожданные «отлично».

Я очень благодарна этой строгой женщине сейчас, когда мне приходится читать студентам курс античной культуры. А впервые античную литературу я услышала из уст Аллы Борисовны Ботниковой и полюбила ее (и литературу, и Аллу Борисовну) на всю жизнь.

Сегодня я провожу «Великие Дионисии» – занятие-игру с инсценировкой «Прометея Прикованного» Эсхила, конечно, в адаптированном к условиям занятия виде. Могу похвастаться, что один раз, в прошлом году, исполнилась  наша (меня и студентов) мечта: в рамках нашей конференции мы выступили в антураже античного театра в Херсонесе (есть даже ролик: снимало Севастопольское телевидение).

Помню еще один экзамен у Аллы Борисовны: мне достался билет с вопросом: «Памфлеты Свифта». Сегодня я бы на него, кроме самых общих сведений, ничего не ответила. Тогда получила «отлично».

Незабываемый предмет – ОМЛ («Основы марксизма-ленинизма»). Читал доцент    В.С. Гончаров. Запомнилось, что он    произносил: «марксизьм», «ленинизьм» и т.д. Строго требовал конспектирования работ основоположников. Именно на его лекции (мой 2 курс, март 1953 г.) кто-то открыл дверь и сказал:

«Товарищ Сталин серьёзно болен». Моя соседка заплакала. Когда я спросила, о чем она плачет, она ответила, «Как же, т. Сталин болен».

Что творилось, когда стало известно о его смерти! Студенты старших  курсов вступали в партию, у кого были деньги, ехали в Москву на похороны.

Очень хорошо помню день его похорон. Нас всех (весь университет) стройными колоннами привели на центральную площадь. Там были  репродукторы на высоких столбах: сейчас можно увидеть в кино: из таких узнавали о войне, победе и т.д. Холод был невероятный! Мы стояли и слушали по радио трансляцию прощания со Сталиным. Врезалось в память: с площади тогда хорошо просматривался проспект, в те минуты он был безлюден. С одной стороны, недалеко от площади, была булочная. В то время в Воронеже было  плохо с белым хлебом, булками. И вот замерзшие на площади люди видят, как  из булочной спокойно выходит человек с «авоськой», полной белых булок. Все были на площади, поэтому в магазине нет никакой очереди.

Но это не главное. Незабываема реакция людей: «Такое горе, а он о булках думает!» Чувство было неподдельным. Как там, в известных стихах? «Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе»…

На мои же студенческие годы выпали и хрущевское разоблачение, и короткое правление Маленкова и т.д. Помню ту же Аллу Борисовну: как я сочувствовала ей, когда она требовала (иначе было нельзя!) знания определения соцреализма по докладу товарища Маленкова. Я и сегодня – разбуди меня – воспроизведу его слово в слово…

Ощущались ли в университете ветры перемен после смерти Сталина? Конечно. Хотя, на мой взгляд, и невероятное почитание Сталина при жизни, и реакция на его посмертное разоблачение – были не очень искренними. Речь Хрущева на съезде была зачитана студентам (я не присутствовала, т.к. в это время была в поездке – ехала из Крыма).

Но одно помню великолепно. На 5-м курсе профессор Б.М. Бернадинер, зав. кафедрой философии, во время лекции сказал: «Надеюсь, вы дождетесь того времени, когда генетика и кибернетика будут признаны науками». Сегодня я рассказываю об этом своим студентам. Они ведь ничего такого не знают…

Уже потом, после учебы в ВГУ, мне пришлось серьезно заниматься философией, я даже стала доктором философских наук, правда, на основе анализа литературных произведений.

Молодежены – Диана Берестовская и Геннадий Золотухин.
Молодежены – Диана Берестовская и Геннадий Золотухин.

Из преподавателей Воронежского Университета, близких мне,  вспоминается Нина Васильевна Соколова. Она читала нам литературу начала ХХ века и вела семинар по творчеству М. Горького. Перед войной Нина Васильевна училась в ИФЛИ, многое нам рассказывала, что еще не было опубликовано (например, о Маяковском). Мы даже дружили «семьями». В университете я  вышла    замуж за историка-однокурссника Геннадия Золотухина, а Нина Васильевна с семьей была в Рамони, где жили родители Геннадия. Связь с Рамонью Н.В. Соколова продолжила и после нашего окончания университета. Никогда не забуду ее душевного отношения. Последний раз я видела Нину Васильевну и ее семью в 1960 г., когда с двухлетней дочерью приезжала в Воронеж к родственникам…

Диана Берестовская (справа) с Ниной Васильевной Соколовой. Рамонь
Диана Берестовская (справа) с Ниной Васильевной Соколовой. Рамонь

Помню и Анатолия Михайловича Абрамова. Он вдохновенно читал нам советскую литературу, особенно Маяковского (уже тогда у него была книга о поэмах Маяковского), литературу, созданную в период Великой Отечественной войны. Уже после моего окончания он издал монографию «Лирика и эпос  Великой Отечественной войны»… Кстати, именно Анатолий Михайлович сказал мне на прощание: «Дина, надо публиковаться и защищаться». Я выполнила его наказ.

Так случилось, что в докторской диссертации я тоже обратилась к теме литературы о Великой Отечественной войне, правда, правда, созданной уже в другое время – 1950-80 годы. Так что перед Анатолием Михайловичем моя совесть чиста.

В университете я дружила с Сашей (Александрой) Астреддиновой.  Она была старше меня года на три. Вначале дружили втроем: я, она и Геннадий. Его нет уже несколько лет. Разошлись мы, когда дочери Веронике было 9 лет. Геннадий Иванович Золотухин – создатель музея А. Грина в Феодосии, около двадцати лет работал в Болдино, где, говорят, совершенно изменил музей Пушкина. Последние годы вдруг стал писать, звонить. Однажды спросил меня, общаюсь ли я с Сашей. «Нет, – ответила я, – она мне тебя не простила».

Что для меня ВГУ? В городе, где наши корпуса стояли посреди развалин, где томик Гегеля был только в читальном зале парткобинета при горкоме партии (профессор Бернадинер требовал его конспектировать, впоследствии, когда обсуждалась моя докторская, меня спросили, почему у меня так много Гегеля, я ответила, шутя, конечно: «Умру, но Гегеля не выброшу»), так вот, в этом городе был Университет, где мне дали основы научной работы… И моей школе, и моему Университету я обязана тем, кем являюсь сейчас.

Анатолий Михайлович Абрамов со своими дипломницами – Дианой Берестовской и Александрой Астреддиновой. Выпуск 1956
Анатолий Михайлович Абрамов со своими дипломницами – Дианой Берестовской и Александрой Астреддиновой. Выпуск 1956